Джакомо Казанова

Джакомо Джироламо Казанова родился в Венеции 2 апреля 1725 года в семье актёра и танцовщика Гаэтано Джузеппе Казановы  и актрисы Дзанетты Фарусси. У него было пятеро братьев и сестёр. Джакомо рос в эпоху заката Венецианской республики, которая славилась как «столица наслаждений» - сюда приезжали аристократы со всей Европы, посещали Венецианский карнавал, игорные дома и, конечно, общались с прекрасными куртизанками. В детские годы, пока мать была на гастролях, Казанову воспитывала его бабка, Марция Балдиссера, отец умер, когда Джакомо было восемь лет. Мальчик страдал от носовых кровотечений и Марция привела его на лечение к ведьме, тогда он находился под сильным впечатлением от таинственной обстановки и обряда колдовства.

В девятилетнем возрасте он воспитывался в пансионе в Падуе, где ему так не понравилось, что Джакомо попросил отдать его на попечение аббата Гоцци. Он переехал в семью к Гоцци, который стал его  первым учителем, обучавшим его наукам и игре на скрипке.

В семье он увлёкся  Беттиной, младшей сестрой Гоцци, позднее Беттина вышла замуж, но Казанова на всю жизнь сохранил привязанность к ней и семье Гоцци.

С раннего возраста обнаруживал острый ум  и  тягу к знаниям, в двенадцать лет поступил в Падуанский университет и окончил его в семнадцать лет,  получил степень юриста, «к которой… ощущал непреодолимое отвращение».

Изучал этику, химию, математику, интересовался медициной:

 «Лучше бы мне позволили сделать то, что я хотел, и стать врачом, для которого профессиональное шарлатанство ещё более пригодно, чем в юридической практике».

В учебные годы начал играть на деньги и оказался в долгах и даже попал в долговую тюрьму.

Вернувшись в Венецию служил церковным юристом и принял постриг.

Обладал импозантной внешностью, был черноглаз, смугл, высок, с припудренными, надушенными и завитыми длинными чёрными волосами. Всю жизнь имел вельможных покровителей. И, конечно, проявлял необыкновенную одарённость в куртуазном обхождении с женским полом.

Он отказался от церковного пути, играл на скрипке в театре, покинул Венецию и отправился странствовать по Европе, пробовал себя во множестве профессий и занятий -  военного, скрипача, финансиста, тайного агента, осведомителя инквизиции, театрального антрепренёра. В 1750 году был посвящён в масоны. Был знаком со многими знаменитостями – от королей и сенаторов до Вольтера и графов Сен-Жермена и Калиостро.

Вёл «неполиткорректный» образ жизни и «по обвинению в дуэлях, чернокнижии и богохульстве» был в 1755 году помещён в венецианскую тюрьму, откуда в 1756 году бежал и находился в изгнании. В 1760 получил от папы Римского Климента ХIII звание папского протонотария.

В 1760-х увлёкся высокоприбыльным делом продажи лотерейных билетов.

Уверенность в успехах и в своих связях привела Казанову в 1765 году в столицу России. Авантюрист писал в своём дневнике:

«Петербург поразил меня своим странным видом: мне казалось, что я вижу поселение дикарей, перенесенное в европейский город. Улицы длинны и широки, площади пространны, дома просторны: все это ново и неопрятно. Известно, что этот город был импровизирован царем Петром Великим. Его архитекторам удалось подражание постройкам на европейскую стать; но все-таки эта столица высматривает пустыней и соседкою северных льдов. Нева, орошающая своими сонными волнами стены многочисленных дворцов, не река, а скорее озеро (!). Я нашел себе две комнаты в отеле, с окнами на главную набережную. Мой хозяин был штутгардтский немец, сам недавно приехавший сюда. Он очень ловко объяснялся со всеми этими русскими и сразу давал им понимать себя, чему я удивился бы, если-б не знал заранее, что немецкий язык общераспространен в этой стране, а туземное наречие здесь употребляется одною только чернью. Хозяин мой, видя во мне новоприезжего, растолковал мне, на своей табарщине (baraguoin), что при дворе дается бал-маскарад, — огромный бал на шесть тысяч особ, долженствующий продолжаться 60 часов. Я взял предложенный им билет и, завернувшись в домино, побежал в императорский дворец. Общество собралось уже все и танцы были в самом разгаре; в некоторых покоях помещались буфеты внушительной наружности, ломившиеся под тяжестью съедобных вещей, которых достало бы для насыщения самых дюжих аппетитов. Вся обстановка бала представляла зрелище причудливой роскоши в убранстве комнат и нарядных гостей; общий вид был великолепный. Любуясь им, я вдруг услышал случайно чьи-то слова: “посмотрите, вот императрица; она думает, что ее никто не узнает; но погодите, ее скоро все различат по ее неотступному спутнику, Орлову”. Я пошел вслед за домино, о котором говорили, и вскоре убедился, что то была действительно Екатерина: все маски говорили о ней одно и тоже, притворяясь неузнающими ее. Среди огромной толпы она ходила взад и вперед, теснимая со всех сторон, что, по-видимому, не причиняло ей неудовольствия; иногда она садилась сзади какой-нибудь группы, ведущей приятельскую болтовню. Этим она рисковала столкнуться с кое-какими маленькими неприятностями, — так как разговор мог касаться ее самой; но, с другой стороны, вознаграждалась возможностью услышать полезную для себя истину: счастие, редко выпадающее на долю царей. В некотором расстоянии от императрицы, я заметил маску колоссального роста, с геркулесовскими плечами. Когда эта атлетическая фигура проходила мимо, все говорили: “это Орлов”...»

У Казановы было рекомендательное письмо к опальной тогда Екатерине Дашковой (которая, как он считал, имела влияние на императрицу). Он приехал к ней в усадьбу «засвидетельствовать почтение», и она предложила свою рекомендацию к графу Панину.

«Пора мне приступить к рассказу о моем свидании с императрицей. Граф Панин, воспитатель наследного принца Павла, спросил меня раз: неужели я намерен уехать из Петербурга, не увидав императрицу? Я отвечал изъявлением крайнего сожаления о том, что лишен этого счастья, не имее в виду, кому бы угодно было представить меня государыне. Тогда граф указал мне на Летний сад, как на место обычной утренней прогулки ее величества.

— Но с какого повода и по какому праву могу я предстать перед нею?

— В этих основаниях вы не имеете надобности.

— Но я вовсе неизвестен императрице...

— Ошибаетесь; она вас видела и даже заметила.

— Во всяком случае, я не осмелюсь приблизиться к ее величеству без чьего-либо посредства.

—Я там буду.»

Казанова представил свой лотерейный проект императрице, но она его или сразу раскусила, или предложила свои условия, а в результате отказала. Он несколько раз встречался с Екатериной, предлагая ей самые разнообразные идеи – сменить юлианский календарь на григорианский, разводить шелковичных червей и сельхозкультуры, но успеха не имел (в том числе по причине дворцовых интриг – партия графа Панина поддерживала Казанову, но им противостояли всемогущие тогда братья Орловы).

В Петербурге Казанова вёл свою обычную жизнь – играл в карты, ходил в театр и любезничал с дамами.

«Однажды был я в петербургском французском театре. Сидя один в ложе, я порядочно скучал, как вдруг увидел в соседней ложе хорошенькую даму, также сидящую одиноко. Мы тут же познакомились. Дама говорила по-французски безукоризненно чисто и правильно (вещь, весьма редкая между русскими дамами), и когда я сказал ей об этом, то она объявила себя парижской артисткой, по имени Вальвилль.»

Как то раз под Екатерингофом он купил себе за сто рублей фактически рабыню:

«Кажется, эта девушка (Заира) сильно привязалась ко мне и вот отчего: во-первых, потому, что я всегда обедывал с нею за одним столом, что очень ее трогало; во-вторых, за то, что я иногда ее водил к ее родителям,— льгота, которою рабы редко пользуются от своих господ; а наконец, если уже все высказать, так и за то, что я, от времени до времени, поколачивал ее палкой — действие, общераспространенное в России, но, большею частью, применяемое без толку. Этот обычай, не всегда удовлетворительный (defectueux) в своем практическом приложении, в принципе превосходен, как местная насущная необходимость. От русских ничего не добьешься путем убеждений, коих и понимать они, кажется, неспособны; словами из них не сделаешь ровно ничего, а колотушками (les horions) — все что угодно. Побитый раб всегда так рассуждает: “барин мой мог бы прогнать меня долой, да не сделал этого; следовательно, он хочет держать меня при себе, потому что любит; и так, мое дело любить его и служить ему усердно”.

Русское путешествие Казановы состоялось в 1765-66 годах, в основном он жил в Петербурге. 

За свою долгую и насыщенную путешествиями жизнь он создал ряд сочинений -  комедию «Молуккеида» (1753), трактат «История смуты в Польше» (1774–75), утопический роман «Икозамерон» (1788), автобиографию «История моей жизни» и т. д., сделал ряд переводов, в т. ч. «Илиады» Гомера (1775–78),

В начале 1780–х остепенился, занимался издательской деятельностью, стал библиотекарем в замке графа Вальдштейна в Богемии, где и умер 4 июня 1798 года.

Казанове посвящали свои сочинения  многие авторы (в том числе Р. Олдингтон, М. Цветаева, С. Цвейг), кинорежиссёры (фильм «Казанова» Ф. Феллини, 1976).

На русский язык глава из мемуаров Казановы была впервые напечатана в  петербургском журнале «Сын отечества» (1823); в 1861 году была напечатана ещё одна глава с предисловием Ф. М. Достоевского.

О высоком искусстве любви Елена Леоненкова расскажет в ходе экскурсии «Шерше ля фам». Пред вами престанут талантливые и прекрасные, роковые и нежные  блистательные женщины Серебряного века! Они творили сами и являлись музами великих, их именами называли духи, из-за них разбивались сердца, создавались шедевры искусства и возникали любовные треугольники!

О пышных увеселениях и необычных развлечениях  мы расскажем на экскурсии «Необычный Петергоф с музеем "Государевы потехи"».

О влиянии искусства солнечной Италии на наш город мы поговорим на экскурсии Марии Родиной "Колтовская слобода с музеем Флорентийской мозаики".